Главная / Литература

Доброе утро,

Прежде всего я хотел бы передать теплое приветствие вам от ваших коллег, членов Канадского нарративного сообщества, которое находится здесь, в Ванкувере. Я создал Школу Нарративной Терапии  в Ванкувере благодаря поддержке Дэвида Эпстона, Майкла Уайта и Шерил Уайт когда-то, в марте 1992 года. С тех пор уже три поколения нарративных терапевтов работает в нашем городе

Сегодняшняя дискуссия будет касаться анти-индивидуализма, пост-гуманизма, дискурсивности и релятивистской практики нарративной терапии – такой, как я ее понимаю сквозь 24 года взамоотношений с Майклом и Дэвидом. У нас будет некоторое время для того, чтобы обсудить, критично отнестись и задать вопросы относительно идей, изложенных в моей речи. А также хочу добавить, что буду очень рад увидеть вас в следующем марте.

Также я хотел бы добаваить, что никогда не преподававал нарративную терапию без показа демонстраций – с помощью видео или в живую. Я считаю, что именно в демонстрации в первую очередь заключается преподавание. Поэтому, данная форма презентации в виде текста немного пугает меня. Так или иначе, я с нетерпением жду моего приезда однажды в Москву, где мог бы не только высказать теоретические идеи, но и обсудить вопросы нарративной практики на основе интервью с людьми и проблемами. Спасибо.

Позвольте мне начать.

Список правильных и неправильных дорог в этом мире достаточно длинен. Некоторые идеи того, как надо жить, более жесткие, другие более свободны, третьи кажутся нам слишком далеки от нас. Каждая дискурсивная идея старается определить нас и сравнить с некоторым «нормальным человеком» нормальным распределением, в результате которого можно определить, посчитать и утверждать нашу полезность\здоровье\характер. Мы спрашиваем себя, мы «внутри» или «снаружи», «подходим ли мы». Наш комплекс отношений с нашим сообществом дискурсов – и поддержка западной идеологией этих дискурсов – создает форму и влияет на то, как мы должны или не должны проживать наши жизни.

Наше сообщество дискурсов имеет культурологическую природу. Оно базируется не на правде как таковой, однако в нем задействованы правила, которыми мы пользуемся для того, чтобы определить, что является нормальным, а что нет -  в любой момент нашей истории в нашей культуре.Это сообщество дискурсов приводит к тому, что социальные нормы начинают диктовать сквозь комплекс социальных, в том числе интернет, практик отношений власти\знаний. Сообщество дискурсов, которое мы проигрываем в нашей каждодневной жизни, не является нейтральным – так как дискурсы потенциально влияют на жизнь людей и проблемы.

Идентичность – говорит феминист Джилл Джонстон, это  то, что вы можете сказать о том, кто вы есть, в зависимости от того, что они говорят о том, кем вы можете стать. Идентичность не является свободно создаваемым продуктом интроспекции или свободная от проблем рефлексия о внутреннем селф. Так ли иначе, наша доминантное западное понимание идентичности базируется на измеренениях внутри либеральных индивидуалистических рамок, которые поддерживаются, создаются через институты, дискурсы и достижения науки.

Начиная с семнадцатого века наука заявила на собственность наук о теле. Психиатрия, психология и другие помогающие профессии – такие, как социальная работа и семейная терапия – встраивались в этот научный проект и соотносили с ним свой кусок собственности. Для этих (псевдо)научных дисциплин употреблять слово «тело» значило иметь ввиду, что тело является полностью прозрачно и способно для оказания влияния со стороны квалифицированных специалистов (которые вооружились правильной методологией и технологиями), а также темно и неясно со стороны клиента и поддерживающих других.

С точки зрения нарративной терапии, концепция идентичности является культуральной, дискурсивной, множественной и мультиисторичной, контекстуальной и реляционной. Нарративная терапия рассматривает идентичность не в качестве чьей-то собственности, которая характеризует его как просвещенное создание и позволяет ему создать собственную индивидуальность, а также ведет в поисках единственного, унифицированного принципа управления своей жизнью.  Она придерживается альтернативного взгляда, а именно утверждает, что идентичность  формируется исключительно в отношениях с другими идентичностями, и, таким образом, ничто не может быть рассмотрено само по себе без исследования отношений, в которых эта «тождество» создано.

Нарративная практика организована вокруг идеи о том, что идентичнсть ощущается в диалоге, помещенной в идеологической рамке, созданной доминантным социальным порядком, словно некоторым проводником особых интересов. К примеру, особые и устоявшиеся на длительное время взгляды религиозных конфессий на идентичность и статус женщины является хорошей иллюстрацией сохранения доминантной группой мужчин своих верований и интересов в рамках социального порядка. В свою очередь, женщины могли исполнять эти предложенные обществом роли или столкнуться с культурными последствиями в случае отказа. Несколько сотен лет назад десять тысяч женщины были объявлены порождением дьявола и объявлены угрозой святыми отцами католической церкви. Опасность была установлена через определение их ведьмами умерщвление с помощью ужасных методов, определяемых церковью. Мы знаем немало примеров подобных доминантных практик в религии.

Идентичность и память о нашей идентичности являются политизированными по своему образованию и проявлениям, наше селф, которое мы обычно помним, испытывает влияние, а также вновь продуцирует культуральные и институциональные нормы. Как участники этого сообщества идентичностей и дискурсов, мы исследуем себя через политику отнесения к этим доминантным нормам (мы внутри или снаружи? Мы нормальные или ненормальные? Как мы оцениваемся – высоко или низко? Являемся ли мы ценными гражданами, родителями, работниками, любовниками и так далее).

Постструктуралисты выступают за утверждение пост-гуманистического и децентрированного взгляда на идентичность. Эта позиция не сочетается с наукообразной психологией, утверждающей существование стабильного автономного человека, одного истинного автора (самого человека или проблемного разговора), а также существование заданной реальности всего того, что формирует селф.

Я уверен, вы все знакомы с русским психологом начала века – Львом Семеновичем Выготским, показавшим, что высшие психические процессы появляются дважды: первый раз в группе, под воздействием культуры и истории, второй раз в «голове» самого человека. Таким образом, развитие человека зависит от интерперсональных взаимодействий в процессе его взросления. Выготский утверждал в конце 1920-х годов – начале 1930, что любое обучение является социальным. Его теория находилась в прямом противоречии с доминирующими тогда теориями детского развития (представляющие различия с теоретиками развития, такими как Пиаже). Один из известнейших пассажей Выготского гласит: « Каждая функция культурного развития ребенка появляется дважды: первый раз на социальном уровне, а затем, позже, на индивидуальном; сначала между людьми (интерпсихологически), а затем внутри ребенка (интрапсихологически). Это применимо равным образом к произвольному вниманию, логической памяти, а также формированию концептов. Все высшие функции вначале формируются в отношениях между индивидами»).

В начале 1930-х годов другой русских психолог (и лингвист) Михаил Бахтин предположил, что каждый человек осуществляет свой прямой вклад в идентичность другого. Он писал: «У меня есть идентичность, которую я могу видеть, могу понять и использовать, как одежда для без того невидимой селф, которую я формирую из подходящих для меня картинок меня глазами других». Взгляд Бахтина объединяет в себе идею о центральной роли других в конструировании «Селф» с идеей о том, что в отсутствии отношений с другими наше селф останется невидимым, невозможным для понимания и использования. Другие позволяют осмыслить и понять наше селф, и это позволяет нам функционировать в социальном мире. Знание, которое у нас есть о самих себе, появляется у нас через социальные практики – взаимодействие, диалог и разговор, в котором есть ответы других. Можно сказать, что мы все одинаково вносим вклад в появление друг друга.

Исходя из этой перспективы, проблемы, с которыми сталкиваются люди, могут быть расположены в контексте диалога и НЕ находятся в ведении исключительно индивида. (то есть не только заперты внутри тела индивида). Согласно нарративной практике, проблемно-насыщенные истории в нашей жизни становятся доминирующими по сравненению с более предпочитаемыми, альтернативными, подчиненными историями, которые часто находятся в области маргинализированных дискурсов. Эти маргинализованные дискурсы являются формой знания и практики дисквалифицируемй или «невидимой» с точки зрения дискурсов, завоевавших власть, ставших более выпуклыми за счет поддержки доминирующими социальными нарративами. Примерами таких подчиняющих и нормализующих нарративов: капитализм, коммунизм, психиатрия\психология, патриархальность, христианство, гетеронормативность  и европоцентрированность.

Более того, создание бинарных описаний, таких, как здоровый\больной, нормальный\ненормальный, функциональный\дисфункциональный игнорирует сложность человеческой жизни, а также личный и культурный смысл, который может быть вписан в опыт переживания данного момента. К примеру, центральным для многих психотерапевтических служб является двойной процесс документирования жизни клиента и отношений через называние (кем является клиент) и письменные практики (создание файлов). Что и как мы обнаруживаем и документируем организовано с помощью  целого набора институциональных, политических и экономических структур.

Центральным пунктом в доминирующем  гуманистическом направлении является идея о детерминиции «селф» и внутреннем росте через независимое трансцендентное «селф». Мишель Фуко предположил, что этого крайне сложно добиться, поскольку все действия, от еды до причесок и работы тесно завязаны и диктуются доминирующими нормативными культурными дискурсами.

Одновременно с критикой гуманизма, нарративный терапевт Майкл Уайт предположил, что идея предопределенности человеческой концепции «селф» является достаточно ограничивающей в психотерапии.  Уайт говорил, что видит нарративную практику не как мусорную корзину структуралистской\гуманистической психологической практики, которая  вовлекает психологические дискурсы, восстанавливая отвергнутые и забытые раньше. Он говорил, что нарративная терапия не является подходом, который помогает человеку столкнуться и повернуть подавляющие силы, чтобы стать, наконец, тем, кем он «действительно» являются – то есть найти свою «аутентичность» и выразить ее. Вместо этого, нарративная терапия видит человека в относительном культурном контексте, что позволяет увидеть самих себя и проблем в разной перспективе.

Нарративная терапия не сводит человека к проблемной идентичности. Идентичность человека видится ареной политических и властных игр, созданной учрежденной культурой. К примеру, если одинокая цветная женщина, мать двоих детей, которым нет трех лет, которая живет на социальное пособие, обратится к терапевту для обсуждения «ее» тоски с социальным работником, в центре дисскуссии будет поиск путей изменения себя и преодоления чувства тоски. В этом примере нарративная терапия, не касающаяся политических проблем пола расы и бедности будет видится как неэтичная.

Время у нас лимитировано, поэтому позвольте мне описать использование теории, ее влияние на вопросы в нарративной терапии.

Я работаю только с помощью вопросов – по крайней мере, задавание вопросов занимает у меня 99% времени.  Для начинающих нарративные терапевтов вопросы не являются очень простым, прозрачным инструментарием, позволяющим высветить проблему.  Обычная практика для нарративных терапевтов заключатется в глубоком исследовани и указании местоположения терапевтических вопросов относительно дискурсов сообщества – выделении некоторой истории и того, откуда появляются подобные вопросы.

Исследование влияний, которые делают вопросы именно такими, и обсуждение, почему мы использовали именно эти вопросы, почему выбрали именно их для работы с  человеком, с которым ведем разговор, является практикой ответственности терапевта. Вопросы к терапевтам относительно их терапевтических вопросов (через обращения к транскриптам)  является некоторой рамкой для нарративной супервизии.

Тщательное исследование процесса приводит к появлению вопросов, вытекающих из противоположного взгляда на проблему. Терапия, организованная вокруг такого, противоположного взгляда на проблему, ведет за собой процесс деконструкции. Нарративные вопросы создают условия для того, чтобы уважительно, однако со всей критичностью поднять подозрения о главенстве проблемной истории, в то же время взрывая собой модернистскую, гуманистическую и индивидуально психологическую доктрины.

Нарративные вопросы создают условия для 1) исследования и противостояния  опыта клиентопроблемы и интернализации проблемного дискурса через дестабилизацию устойчивых диалогов проблемы и создания более относительных, контекстуальных диалогов.

2)обнаружения актов сопротивления и уникальных шагов, которые не могли бы быть оценены на фоне доминантной проблемной истории,

3) проявления любопытства к тому, как люди оценивают изменения,

4) возможности дать достойную оценку и увидеть в этих шагах акты культурного противостояния и

5) переформирования сообщества поддержки.

Метод деконструктивного рассмотрения с противоположной точки зрения зиждется на относительности окружающего мира, которое проявляется в терапевтическом интервью следующими образом:

1)противоположная точка зрения – это очень важный способ прочтения профессиональной системы смыслов и распаковывания способов того, как они становятся доминирующими.

2)противоположная точка зрения видит профессиональные тексты, созданные о клиенте, как некоторый способ подтолкнуть терапевта к принятию определенных идей относительно человека как данность, что ведет за собой предпочтения некоторых способов знания, а также типов отношений,

3) Противоположная точка зрения – это распаковывание профессиональной и культурной деятельности с помощью некоторого анти-метода, который противостоит предписаниям. Это скорее рассмотрение того, как проблема появилась и как она вновь и вновь проявляется, чем стремление  поместить ее в какое-то место, чтобы сказать: вот этим она является по-настоящему. Процесс того, как проблема проявляется во времени я называю проблематизацией. Проблематизация является более важным процессом, чем называние проблемы.

4) Рассмотрение с противоположной точки зрения позволяет находить такие пути, где наше понимание и возможность действий были бы ранее лимитированы внушениями действующего дискурса,

5) Противоположная точка зрения также позволяет нам исследовать  то, как наше собственное терапевтическое понимание проблемы локализуется в доминирующем дискурсе,

6) Противоположная точка зрения приводит нас к рефлексии того, как мы формируем и переделываем нашу жизнь через морально – политические проекты, которые упакованы для нас  скорее в чувство  справедливости, чем заданный психиатрический диагноз.

Противоположная точка зрения и нарративная практика – источники уважения

Рассмотрение с противоположной точки зрения и нарративная практика полны уважения к человеку. Этот метод  пытается:

1.  «вершить суд» над историями, которые человек рассказывает о своей проблеме,

2.  Уважать опыт человека по выживанию с проблемой,

3. Оценить схватки и битвы с проблемой, в которых он успел побывать,

4. Придать значимость и задокументировать собственные ответы на процесс проблематизации на протяжении времени.



Задачей терапевта является работа с описаниями и признание сложности рассказанной истории таким образом, чтобы противоречия могли быть вскрыты и используемы для возрождения к жизни чего-то иного (поддерживаемое рефлексией), движения навстречу ярким моментам, которые раньше оставались без внимания. Замеченные многочисленные противоречия позволяют развивать иную перспективу, которая скрывается в истории. Разные, противоречивые перспективы как бы находятся бок о бок и вместе, однако существует большое напряжение между ними – так как каждая из них показывает нам мир разным в одно и то же время.

Моноперспектива истории держит человека в тюрьме профессионально-проблематизирующей точки зрения. На противоположной стороне располагается перспектива, исходящая от клиента, который одновременно старается найти путь для того, чтобы справиться с проблемой  и повлиять на проблему и избежать создающей клеймо диагностики и называния. Проявлять уважение к разным точкам зрения не значит потерять собственную, но требует принятия во внимание, осознания того, где мы сейчас находимся.

Сталкивающиеся точки зрения и нарративная терапя – основа для критики.

Сталкивающиеся точки зрения и нарративная терапия являются крайне критичными к терапевтическим практикам, базирующимся на образах селф и другие. Такое рассмотрение систематически ведет нас к выделению истоков проблемы. Нарративная прктика не предполагает существования селф, находящегося «под поверхностью» того, что было раньше. Сталкивающиеся точки зрения также  предостерегают нас от доминантной идеи селф, которая тайно пробирается в терапию под маской «помощи» другим.

Доминирующие нарративы об умственных расстройствах также могут очень быстро запереть нас внутрь проблемы в тот самый момент, когда нам кажется, что мы уже нашли выход. Задачей терапевта сталкивающего точки зрения, клиента и интервью является возможность поместить проблему в (культурную) дискурсивную практику, чтобы понять, как паттерны власти\знания поддерживают человека в его идее о том, что он один в ответе за эту проблему, является беспомощным сделать с ней что-либо и не имеет право на что-либо надеяться.

В практиках сталкивающих точек зрения изменения появляются тогда, когда мы действуем сообща, используя открытые для сопротивления места, что становится возможным с помощью конкурирующих точек зрения и альтернативных практик. Именно здесь находится место для надежды.



 


Нарративная психология 2019 г.